"По Саду, Революция, переживаемая "старой и разложившейся нацией", никоим образом не может дать ей надежду на возрождение ... Таким образом, революционное сообщество, по сути, будет тайно, но тесно связано с моральным распадом монархического общества, ибо благодаря этому распаду его члены обрели силу и энергию, необходимые для принятия кровавых решений."
        Пьер Клоссовски, "Сад и Революция"

"Запретный плод, как известно, сладок не потому, что он утоляет жажду, а потому, что его безмерно жаждут: счастливый предшественник желания, он обладает продуктивностью, всегда внешней самому себе"
         Михаил Рыклин, "Нетки в зеркалах"

"Этой книге суждено быть прочитанной всеми дочерями - по приказу своих матерей!"
        де Сад, "Философия в будуаре"

Вопреки названию статьи, я не буду сильно углубляться в исследование революционности и влияния на революции выдающегося французского писателя де Сада. Это аспект его творчества в значительной степени уже изучен выдающимися философами Роланом Бартом, Альбером Камю, Пьером Клоссовски, Жоржем Батайем, Жильбером Лели, Симоной де Бовуар и многими другими - кто я по сравнению с ними?! К их текстам для глубокого филосовского и социально-психологического осмысления его литературного наследия я вас и отсылаю.

Нет никаких сомнений в том, что сексологические аспекты имеют весьма большое значение и в работах большинства художников, равно и в деятельности подавляющего большинства революционных и иных политических деятелей. Я хочу взять для исследования лишь один маленький аспект, лишь мизерную часть текстов де Сада - столь значительное влияние оказавшую на судьбу современных русских революционеров, тех из них, что знакомы с творчеством "наизапретнейшего".

Речь пойдет об Эдуарде Лимонове. Довольно часто приходилось мне спорить со своими знакомыми - любителями литературы о художественном творчестве нашего революционного Вождя. Признаться - я совершенно не большого мнения о его литературном таланте. Весь его многотомный роман о самом себе всегда наводил на меня огромную скуку. С некоторым уважением относясь к его политической деятельности - я всегда старался не обращать на это внимания. И если я решился написать об этом сейчас - то только потому, что хочу вскрыть для друзей некую завесу - за которой будет виден совершенно пустой и пошлый писатель, но великий революционный мыслитель и политический провидец.

Первый роман Лимонова, собственно Лимонова и создавший, наиболее известный (если не сказать - единственно известный большинству тех, кто вообще знает - кто такой Лимонов) "Это я - Эдичка" - есть ключ пониманию этой яркой судьбы. Эта книга и дала России великого революционера. Я к ней вернусь позже.

А сейчас - о других творениях "мастера" и о его литературном творчестве в принципе. Конек автора - это "рыночная" ("Риторические фигуры всего обычнее в спорах рыночных торговок" Мармонтель) риторика, изобилующая "ударными" приемами. В речи автора бесконечные восклицания, обращения, риторические вопросы. "Где ж, е... твою мать, твоя справедливость, мир?", "Идите вы все на х..! - Хорошо звучит,а? - Идите вы все на х...! - Хорошо. Очень хорошо". Ну и т.д. Чаще всего - это занимает больше половины текста.

Это, так сказать - про литературно-стилистические приемы. Суть же вообще всех его текстов - это просто обычное самолюбование смешного маленького человечка с огромным самомнением. От "Талнтливый и один из лучших" в начале творческого пути ("Это я - Эдичка") до "крупнейший писатель современного мира", "звезда русской литературы" в последних книгах, для которого "Пушкин и Толстой с Чеховым - мелки", который явившемуся ему в тюрьме призраку Бродского заявляет "Я тебя уделал в нашем соревновании ... Тебе неприятно, что я тебя обставил", умершему поэту, понятное дело нечего на это возразить и т.д.

Я не филолог и не профессиональный исследователь современной литературы. Могу вам рекомендовать статью моего друга, которую сначала мы хотели написать вместе ("Вопросы литературы" №4, 2005г., Михаил Свердлов), которая глубоко исследует творчество Лимонова и полностью отражает и мое мнение, почему я частично буду ее использовать в аспекте анализа литературного творчества Эдуарда Вениаминовича.

Вернусь к первому роману. Если бы не одно "НО", излагая содержание романа - можно было бы сказать, что все оно уложилось собственно в названии. Уже с первых страниц романа Лимонова, по справедливому замечанию самого автора, ясно, что он за тип. "Я", выкрикнутое в названии, прокатывается эхом по всей книге – от начальных абзацев (шесть "я" в двух предложениях) до финального пассажа (шесть "я" в четырех предложениях). Меню, предложенное читателю в начале книги, не разнообразнее всегдашних эдичкиных щей: "сижу полуголый я", "глазеют на меня", "я не стесняюсь", "мне плевать", "моя фотография", "я подонок" (2 раза), "я поэт", "я вас презираю" – "я" на первое, на второе и на десерт. В конце книги, пройдя по кругу, читатель закусывает тем же: "мои врезающиеся в попку брюки", "я странная птица", "я подонок", "я парень, который готов на все", "я е… вас всех".

"Это я, Эдичка" – нет, не книга, а именно эти три слова – лучшее из всего, что написал Лимонов. Они столь емки, что почти исчерпывают тему, идею, да и сюжет самого романа. Но я уже говорил про имеющееся "НО". "НО" это, разумеется, всем известно. Речь идет о гомосексуальной сцене автора автобиографичного романа с негром под мостом.

Прежде, чем перейти к главному - я хочу вспомнить лекции уже покойного, к моему огромному сожалению, проф. Анатолия Николаевича Куницина, на которых по нашей просьбе (шуточной), исследуя с сексологической точки зрения (чем очень нас веселил) он провел анализ (наряду с текстами великих писателей) и романа "Это я - Эдичка". Вывод Анатолия Николаевича был однозначным: лучше всего, правдивей всего Лимонову удались сцены, рассказывающие о его самостоятельном общении со своим половым органом (не только что-то банальное, но и беседы с ним и пр.). Тогда на лекции я придал данному моменту другое значение, нежели потом.

Кто бы что ни говорил (да и подавляющее большинство с этим согласно), но революционер Лимонов стал известен лишь потому, что есть писатель Лимонов. Писатель Лимонов известен только потому, что есть роман "Это я - Эдичка". А роман "Это я - Эдичка" известен только потому, что в нем есть порнографический момент секса с негром под мостом. Так вот именно этот момент СТОПРОЦЕНТНО, абзац за абзацем шесть страниц текста списан с малоизвестного и редко публикующегося романа маркиза де Сада "Клод-Франсуа" (на русском опубликован лишь однажды - маленьким тиражом). Стопроцентно списан (в конце данной статьи я привожу сравнительные отрывки).

Задумаемся - зачем это Лимонов сделал? Первый и всеобщий вывод (после того, как я провожу знакомым сравнительный анализ текстов) - это потому, что сам Лимонов писатель плохой, фантазия слабая, с сексом у него по-настоящему проблемы - и он заимствует наиболее страстные эротические моменты у других авторов, чьи произведения не очень известны широкой публике.

Я считаю этот вывод ошибочным, точнее - не полным. Нельзя забывать, что Лимонов - выдающийся общественный деятель. Такой, который видит сквозь время далеко. Читающий в душах людей на расстоянии. Оттуда - из нью-йоркских глубин семидесятых он рассмотрел сексуальную распущеность России современной. Рассмотрел и то, что может сделать сейчас (особенно в девяностые!!!) писателя популярным. Конечно - эротические истории и откровенная порнография. А писатель в России - больше, чем писатель! Слово "писатель" делает из носителя данного наименования большую фигуру - могущую в глазах народа вырасти до размеров политического революционного Вождя.

И это далеко не все! Многие спросят - почему же этот асексуальный сублимирующий в политику человек не взял не менее сексуальную вставку из того же романа де Сада про секс молодого Клода-Франсуа с актрисой (женщиной) за кулисами в "Комеди Франсез"? Или (что меня больше беспокоит по причине того, что именно этот момент мне кажется наиболее трогательным) момент соития с козочкой на скотном дворе при участии маркиза де Люлю? Потому, что Лимонов гомосексуалист?

Не факт. Повторяю - я абсолютно убежден, что Лимонова вообще не интересует никакой секс (кроме указанного моим профессором на лекции). Нет - здесь имеет место тонкий расчет. Путь революционного Вождя сопряжен со множеством опасностей. Посадка в тюрьму, преследование властей и т.д. Поддержкой Вождю, защитой его могут быть другие писатели. История это неоднократно подтвердила. Жан Жене - яркий этому пример. Гомосексуальная скучная проза Жене до такой степени впечатлила писателей-гомосексуалистов (а были ли другие во Франции на тот момент?), что они совершенно не давали покоя правительству Франции до тех пор, пока Жене (посаженного за реальные преступления) не выпустили… Вы помните какой ор поднял отечественный ПЕН-центр, ни один из членов которого не разделял политических взглядов Лимонова, когда того посадили в тюрьму? Про Черепкова и пр. - и говорить нечего.

А как литературная общественность встает на защиту Лимонова, стоит кому-либо высказать мысль о его литературной бездарности?..

Понять Лимонова гораздо проще, чем понять, почему его читают. Кажется, книги "гения" контркультуры изначально годятся лишь для критиков и психиатров, чтобы те перелистывали их по долгу службы. Но это не так. Его читают и почитают.

Не только авторы рекламных рецензий считают "очаровательной" "смесь инфантилизма и брутальности, капризного нарциссизма и бравурной имперскости". С ними согласны многие высоколобые критики. Так, А. Гольдштейн, назвавший свое эссе о Лимонове "Эдуард Великолепный", с восхищением наблюдает, как от "гипертрофированного авторского "я"" Эдички "разбегаются волны отчаянья, зависти, злобы, самодовольства, тоски, вожделения и любви". А. Зорин находит в "Эдичке" пронзительно-экзистенциальное чувство одиночества" и сообщает, что следующую книгу Лимонова он прочтет обязательно.

Некоторые критики поют дифирамбы "железному человеку" явно с его же голоса. Когда словно под диктовку мэтра пишет о нем пылкий Д.Быков, это не удивляет: "…Великолепным чудовищем – не без помощи красавиц – он наконец и сделался: как хотите, в общежитии такие люди невыносимы, а настоящую словесность делают только они". Но и искушенный А.Жолковский не отстает: "Провозглашая свой выход из русской литературы, Лимонов, в сущности, предпринимает еще один, последний шаг из провинциального гетто – вперед и выше, на мировой Олимп, dahin, dahin, где зреют геттевские апельсины".

Сомнений нет. Эти люди просто любят его первый роман. Причины додумайте сами. Я же хочу сказать, что Лимонов предвидел, что к моменту, как он начнет быть политическим революционером "крестьянские" писатели уже потеряют свое влияние в литературной жизни России, поэтому момент соития с козочкой Клода-Франсуа на скотном дворе благоразумно не использовал. Впрочем, этот роман де Сада настолько мало известен, что я допускаю, что этот фрагмент его еще всплывет у какого-нибудь революционного писателя в Таджикистане или в Грузии.

Что же до момента секса с обычной женщиной-актрисой - то он вообще, как мне видится - может вызвать потаенный гнев у членов влиятельного ПЕН-центра.

Патриотическая глыба-писатель (из числа друзей Лимонова) в своей передовице года два назад пишет: "Аккуратно открываем каждую новую книгу современного писателя, с трепетом ожидая обнаружить нового Толстого, Чехова, Шолохова - предтечу великой литературы великой империи". "Нет, - как бы отвечает ему Лимонов, - лишь тщательное исследование и бережное использование имеющегося наследия вернет России величие".

А вы спрашиваете - при чем тут де Сад и Русская революция. Очень даже при чем! Он подарил нам ее Вождя.

Приложение (сравните фрагменты):

де Сад: "Надобная минута наступила. Я перевернулся, приподнялся и сел. Мы долго целовались. Он проникал языком в мой рот, прикасался к моему языку и после трепещущих конвульсивных двидений отдергивал его, обоженный страстью. Он был старше меня, крупнее, опытнее. Без подсказки режиссера мы распределили свои роли. Его поцелуи не были старческими слюнопусканиями Шампиниона де Сисе, теперь мне видна была разница..." 

Лимонов: "...все произошло само собой. ... Я перевернулся, приподнялся и сел. Мы стали целоваться. Я думаю, мы были с ним одного возраста, или он был даже младше, но то что он был значительно крупнее и мужественнее меня как-то само собой распределило наши роли. Его поцелуи не были старческим слюнопусканием Раймона, теперь я понимал разницу. Крепкие поцелуи сильного парня, вероятно, преступника. Верхнюю губу его пересекал шрам." 

де Сад: "Я сорвал с него узкое жабо, расстегнул рубашку голландского сукна, явно подарок графа! (здесь граф де Клермон, читая дневник племянника, поморщился: мальчишка слишком проницателен) - и стал тоже его целовать, руки, грудь, шею, которая, оказавшись без рубашки, стала какой-то беззащитной и по-детски пугливой. Я старался вести себя так, чтобы он не нашел во мне неожиданные препятствия, которые могли бы помешать ему в его любимом предриятии. От него пахло утренним, явно украденным у графа одеколоном (на этом месте граф де Клермон снова поморщился) и каким-то шабли. А может быть, это был запах молодого черного тела." 

Лимонов: "Я расстегнул ему рубашку и стал целовать его в грудь и в шею. Особенно я люблю обниматься как дети, закидывая руки далеко за шею, обнимая шею, а не плечи. Я обнимал его, от него пахло крепким одеколоном и каким-то острым алкоголем, а может быть, это был запах его молодого тела. Он доставлял мне удовольствие. Я ведь любил красивое и здоровое в этом мире. Он был красив, высок, силен и строен, и наверняка преступник."

де Сад: "Наверное, я хорошо умею брать в рот: по природе своей я не из тех мальчиков, что отдаются своим партнерам для получения денег, а не удовольствия. Нет, я люблю быть любимым. ... Я сосал с волнением, равномерно, то наращивая скорость, то приостанавливая темп. Иногда я пробегал пальцами по его крупным черным яйцам в таком же черном пушке. Иногда мои губы сползали к основанию его темного жезла, и я окунался в густую поросль тропического леса Берберии. Он что-то говорил, о чем-то вздыхал, вскрикивал, иногда восклицал: "O bonheur!" ("о счастье!")

Лимонов: "Я думаю, я хорошо умею это делать, очень хорошо, потому что от природы своей человек я утонченный и не ленивый, к тому же я не гедонист, то есть не тот, кто ищет наслаждения только для себя, кончить во что бы то ни стало, добиться своего оргазма и все. Я хороший партнер -- я получаю наслаждение от стонов, криков и удовольствия другого или другой. Потому я занимался его членом безо всяких размышлений, всецело отдавшись чувству и повинуясь желанию. Левой рукой я, подобрав снизу, поглаживал его яйца. Он постанывал, откинувшись на руки, постанывал тихо, со всхлипом. Может быть, он произносил "О май Гат!" ("О, мой Бог!" - с американского перевел Э.Л.)

де Сад: "Негр, видимо, давно привык к европеизмам не без нравственных дерзостей и революций в постели. Все произошло само собой. Наверное, он был уверен в безотказности своей красоты и избыточной силе своего хобота".

Лимонов (здесь Эдуард Вениаминович изменяет тексту, явно имея большее самомнечие, чем французский аристократ): "Я думаю, Крис был поражен, вряд ли он понимал, конечно, он не понимал, не мог понимать, что он для меня значит и его поражал энтузиазм, с каким я все это проделал. Он был мне благодарен, со всей нежностью, на какую он был способен, гладил мою шею и волосы, лицом я уткнулся в его пах, и лежал не двигаясь, так вот он гладил меня руками и бормотал "Май бэби, май бэби!"

де Сад: "Горе одинокому! (Vae soli!") Старик Аддисон в своем "Спектейторе" высмеял глупость безмозглых пьес: "Входит король в одиночестве и два скрипоча". Но в своем злословии он забыл о страшной участи одинокого, и его насмешка, словно молния, растворилась в воде, не согрев людей, не осветив им путь. Сердце билось во мне, как заключенный в башне Венсеннского замка, для которого близкие родственники исхлопотали у короля "Letlre de cachet". Я был благодарен первому движению души, которое состояло в том, что мне впервые не довелось плакать о потерянии дня в своей жижни. О нет!... Я посмотрел ему в глаза и спросил: "Diable m"emporte, ты будешь моим? Я хочу, чтобы ты был только моим, и не отдам тебя ни дяде, ни всем твоим былым любовникам и любовницам..."

Лимонов: "Я никому не был нужен, больше чем за два месяца никто и рукой не прикасался ко мне, а тут он гладил меня и говорил: "Мой мальчик, мой мальчик!" ... Ебаная жизнь, которая делает нас зверями. Вот мы сошлись здесь в грязи и нам нечего было делить. Он обнял меня и стал успокаивать. Он делал все так, как я хотел, я этого не ожидал. Когда я волнуюсь, у меня поднимаются все волоски на теле, как бы мельчайшие уколы, сотни, тысячи мельчайших уколов поднимают мои волоски, мне становится холодно и я дрожу. Впервые за долгое время я не относился к себе с жалостью. Я обнимал его за шею, он обнимал меня, и я сказал ему: "Ай эм Эди. У меня никого нет. Ты будешь любить меня? Да? И мы всегда будем вместе? Да?"

де Сад: "Здесь я стащил с себя кюлоты, сбросил сапоги, отшвырнул их далеко в угол так, что они смахнули с трюмо красного дерева две мейсенские фарфоровые статуэтки, изображающие мадам Помпадур в роли Галатеи и принца Рогана в роли Атиса. Мне захотелось, чтобы лакей взял меня сейчас же, посреди постели. Я уперся руками в подушку розового шелка и встал на четвереньки перед ним, выпятив свою задницу и сладострастно покачивая ею, пытаясь завлечь его в свои сладкие недра. Все женское во мне всколыхнулось и требовало выплеснуться наружу. Мне нужен был повод стать женщиной. Я уже был женщиной. Короля играют придворные. Женщину играют те, кто ее берет. Я шептал ему: "Casta est? quam nemo roqavit" ("Целомудрена та, которой никто не пожелает"). Я хочу быть твоим..." 

Лимонов: "Я стащил с себя брюки, мне хотелось, чтоб он меня выебал. Я стащил с себя брюки, стащил сапоги. Трусы я приказал ему разорвать на мне, мне хотелось, чтоб он именно разорвал, и он послушно разорвал на мне мои красные трусики. Я отшвырнул их далеко в сторону. В этот момент я действительно был женщиной, капризной, требовательной и наверное соблазнительной, потому что я помню себя игриво вихляющим своей попкой, упершись руками в песок. Моя оттопыренная попка, которой оттопыренности завидовала даже Елена, она делала что-то помимо меня - она сладостно изгибалась, и помню, что ее голость, белость и беззащитность доставляли мне величайшее удовольствие. Думаю, это были чисто женские ощущения. Я шептал ему: "Фак ми, фак ми, фак ми!" (переводить не буду - Э.Л.)

де Сад: "Я вышел в сад и пошел по тропинке, оглядываясь на старинные графские каштаны и вязы. В волосах моих жило тепло постели. Я был счастлив, словно получив богатое архиепископское место в Тулузе; словно вот-вот должен был стать коадьютором; словно добился места придворных фрейлин для всех своих кузин и тетушек и раздобыл полк для их любовников; словно с химиком Шарлем поднялся из Тюильрийского сада на шелковом воздушном шаре, наполненном водородом, а внизу в Булонском лесу ожидала моего призимления герцогиня де Полиньяк и герцог Шартрский (еще не Орлеанский) вместе с товарищами мчался на лошадях встречать смельчаков; словно восходящее солнце превращалось в обещанную мне красную шапку кардинала, а король даровал мне право рубки леса в своих владениях... Только губы мои почему-то шептали: "Je me fais pitie a moi meme" ("Мне жаль самого себя"). Ночь была темная, словно мой лакей. И звезды напоминали белки его глаз. Прав был Светоний, говоря о божественном Тите: "Amor et deliciae humani generis" - "Любовь и отрада рода человеческого",

Лимонов: "Я шел и отряхивался. В волосах у меня был песок, в ушах песок, в сапогах песок, везде был песок. Блядь возвращалась с ночных похождений. Я улыбался, мне хотелось крикнуть жизни: "Ну, кто следующий!" Я был свободен, зачем мне нужна была моя свобода я не знал, куда нужнее был мне тогда Крис, но я вопреки здравому смыслу уходил он него. Выйдя на Бродвей, я заколебался было, но всего мгновение, и снова решительно зашагал в сторону Иста. ... Я чудом разыскал в песке очки, тогда я еще носил очки, но это меня мало портило, все равно я выглядел забубенной личностью, Эдичкой, охуевшим человеком. Я отыскал очки, кое-как выполз на улицу и зашагал прочь с каким-то странным, доселе незнакомым удовольствием, покидая Криса и наши будущие отношения, которые, возможно, были одним из вариантов моей судьбы".