Перечитал я недавно толстовского "Хаджи-Мурата" и задумался: неужели среди русских нет таких людей, которые, подобно несгибаемому горцу, вставали бы, как вставал куст чертополоха из-под тележного колеса? Отчего я слышу все время слезливый "плач Ярославны" про русский народ, который только и делает, что стоит на коленях?  

Да, есть скверное влияние великой русской литературы, всяких там "Униженных и оскорбленных", читатели которых начинают путать способность к христианскому со-чувствию с мазохистским наслаждением от собственной униженности.

Есть скверное влияние западных демократий, которые твердили нам в эпоху коммунизма, что русский народ поставлен на колени Советской властью. Кстати, помните, что отвечал на это Александр Зиновьев? "Кто это позволит русскому народу такую вольность – стоять на коленях? Нет, русский народ поставлен по стойке "Смирно", грудь колесом, глаза выпучены", - примерно так писал великий парадоксалист. 

Есть более глубокие вещи, которые надо бы отнести за счет пресловутой "русской ментальности". Вспомним, кто у нас герои Великой Отечественной войны? Александр Матросов, который пожертвовал собой. Николай Гастелло, который пожертвовал собой. Зоя Космодемьянская, которая пожертвовала собой. Двадцать восемь панфиловцев, которые пожертвовали собой.

Герой – значит жертва. Эту глубинную формулу отечественного сознания на кривой кобыле не объедешь.  

Кто еще герой войны? Маршал Жуков – он всех победил. Маршал Рокоссовский – тоже многих победил. Сталин – он вообще всю войну выиграл. Генерал Ватутин – герой, победитель, хотя погиб. Генерал Черняховский – тоже герой, тоже победитель, хотя тоже погиб. Ватутин и Черняховский погибли, но жертвами их никто не назовет.

Человек из народа - герой, если пожертвовал собой. Царь, вождь, полководец – герои по определению, лишь бы только войну не проиграли, достояние не промотали.  

Так что? Если я из народа, то у меня, выходит, два пути: либо стоять на коленях, либо, жертвуя собой, становиться героем?

Нет, не верю! И при советской власти, и сейчас государству совершено безразлично, стою ли я на коленях. Государство пытается либо взять меня за горло, либо усесться на меня своей задницей. Но мои колени ему безразличны. Руку на горле я укушу, в задницу воткну что-нибудь поострее. Если я себя чувствую на коленях, то только потому, что сам такую позу выбрал.  

Кроме великой русской литературы есть и великая советская литература. В ней есть – не смейтесь – "Как закалялась сталь", где не за страдания мы любим героя, но за их преодоление и победу. В этой литературе есть и "Повесть о настоящем человеке". Конечно, там тоже страдания, но не они делают героя повести героем жизни, но, опять-таки, преодоление и победа. Есть "Судьба человека", где размеренным народным говорком повествуется о способности в самых ужасных ситуациях не стоять на коленях.  

Вы скажете: это коммунистическая пропаганда и советский агитпроп. Конечно, не без того. Но есть и великая антисоветская литература. В ней есть солженицынский Иван Денисович, который стоек, как толстовский чертополох, и который спокойно и неторопливо сохраняет лицо и на колени не становится. Есть шаламовский майор Пугачев, которого действительно хотели поставить на колени, но не смогли.  

...Я пишу эти заметки в новогоднюю ночь, практически под бой курантов, потому что самым ужасным для меня открытием в уходящем году оказалось повальное "стояние на коленях". Эти отвратительные колени я хочу оставить в уходящем году. Стоять на коленях – дело постыдное. Если, не дай Бог, это случится, молчите, чтобы не опозориться, пока не подниметесь. Поднялись – молчите об этом позорном случае и живите, живите в полную силу!

Я не могу гордиться народом, который стоит на коленях, а я хочу гордиться своим народом. Какого черта?! Какие такие колени? Нет у нас никаких коленей! Я сам не стою на коленях, и всем говорю: очнитесь! Колени только мерещатся!  

Вот история одной жизни, в которой нет ничего хрестоматийного, но которая про то, что никаких коленей на самом деле нет.  Эту историю я знаю от сына ее главного героя и от его невестки - моих друзей.  

Жил-был старинный род орловских крестьян Водяхиных. Род был крепкий, мужики в нем рождались здоровые, жили лет до ста и более. Прадеду, правда, придавило ногу бревном, он поболел-поболел и помер, когда ему было всего-то девяносто два. 

Советской власти Водяхины обрадовались, потому что получили землю. В середине двадцатых работящие Водяхины уже смогли взять кредит, купили сельхозмашины, стали богатеть и даже покрыли крышу дома жестью. Таких крепких крестьян называли тогда "застройщики".  

Когда началось "раскулачивание", именно по таким крышам легче всего стало определить "врагов народа". Отца и сына Водяхиных раскулачили и сослали, но не в Сибирь, а на шахты Донбасса. Там отец довольно быстро умер, а сын Иван трудился, как привык, хорошо, и через несколько лет он стал замначальника одной из шахт. Однако в 1937 году Ивана арестовали как врага народа и отправили-таки в Сибирь - в лагерь.  

Когда началась война с немцами, Иван добился отправки на фронт. Воевал ли он в штрафбате или судьба распорядилась более причудливо – не знаю, но, говорят, воевал он храбро и со временем даже заслужил награды. Однако в середине войны попал Иван в плен.  

Военнопленного Ивана Водяхина направили на работы в Берлин – разгребать завалы после бомбардировок и тушить пожары. Иван честно разгребал и тушил и через некоторое время дослужился до замначальника пожарной команды Берлина. В Берлине Иван встретил русскую девушку из числа угнанных на работы и женился на ней. В конце 1944 года у них родилась дочь.  

Разгром Германии означал для Ивана потерю работы, зарплаты, пайка, жилья и всех сбережений. Повсюду был хаос и голод. Надо было как-то спасаться, но прокормиться не получалось. По счастью, Иван встретил старого друга, украинца, который привел его в украинскую общину. Украинцы присмотрели подходящие руины, чтобы всем там жить, ловкостью ли, воровством ли добывали пропитание и в общак складывали. В конце дня вся община выстраивалась в очередь к раздатчику похлебки. Ивану похлебку налили только тогда, когда он назвался на украинский лад – Водянюком. 

Иван оказался в американской зоне оккупации, но хотел вернуться в Россию, ибо, несмотря ни на что, чувствовал себя глубоко русским человеком. Тем временем в американской зоне стали появляться советские агитаторы, которые убеждали русских перемещенных лиц ехать на родину. Распропагандированные обычно большой компанией садились на грузовик и уезжали в советскую зону. Иван встретился с таким советским агитатором и обещал найти целую команду, чтобы хватило заполнить грузовик. Со временем Иван подобрал такую команду, в назначенный час все собрались в берлинском кабачке, пришел советский агитатор. Тут приехал и грузовик. Иван увидел черный фургон без окон и с красным флагом на крыше. Ивана как пробило. "Ребята, спасайся, кто куда!" - заорал он, и действительно все спаслись.  

Тем временем американцы стали чистить Европу от непонятных людей, вроде Ивана, обладавших чрезмерной способностью к адаптации при любых режимах. Иван как-то сумел договориться, чтобы сесть на пароход, плывущий в Австралию. Семью с Иваном не пустили, а отправили в лагерь для перемещенных лиц в Италию.

Австралию он выбрал просто по глобусу как место, самое удаленное от Советской России. Что это за страна, Иван понятия не имел, но решил, что если так далеко, то это очень дикая страна. Иван продал свои башмаки и купил блок "Кэмела", который у дикарей может пригодиться.  

Спустя два месяца он сошел на австралийский берег босиком и с блоком "Кэмела" под мышкой. По дороге Иван выучил слово – "джоб" (работа), которую он и стал немедленно искать. Иван быстро выяснил, что главная "джоб" - это строить. Тогда Иван продал свой "Кэмел", купил топор  и нанялся работать. Через год или два он заработал денег, чтобы оплатить переезд своей жены и дочки из Италии в Австралию.  

Потом он построил одноэтажный дом для своей семьи, затем большой, двухэтажный для дочки, когда та собралась замуж. Он оплатил университетскую учебу для двух сыновей, родившихся уже в Австралии (одного послал учиться в Ленинград), но его дети выросли в изнеженной австралийской атмосфере - их судьбы забавны, довольно незадачливы и к нашей истории отношения не имеют.  

Когда расцвела хрущевская "оттепель", Иван учредил в Сиднее первое на территории страны "Общество австралийско-советской дружбы" и с восторгом стал ездить в СССР туристом. В своем кабинете он держал портрет Сталина, которого, как ни странно, обожал.

Когда Иван совсем состарился и отошел от дел, он оставил себе только два занятия: варить самогонку и попивать ее же. Сталиным и самогонкой он доводил до исступления своих детей – моих друзей, которые с ним однажды так разругались, что в ночь и в ливень навсегда ушли из дома.  

...Чем это не жизнь русского Хаджи-Мурата? Его энергия жизни пробивалась сквозь тектонические пласты истории, проламывалась сквозь ее чудовищную каменоломню, не слишком заботясь об идеологических  приличиях и патриотической позе. Каждый - на свой вкус - может найти в этой жизни изъяны. Не было в этой жизни одного – стояния на коленях, и я снимаю шляпу перед судьбой этого удивительного человека, который всегда оставался верным тому главному в себе стержню, который одним концом упирается в почву под ногами, а другим – в небеса. Твердость этого стержня не позволяет подгибаться коленям.  

СПб, 31.12.06 – 01.01.07.